Аденауэру, молча стоявшему на трибуне рядом с Кеннеди, со всей очевидностью было продемонстрировано, на кого возлагают свои надежды немцы, когда думают об обеспечении своей безопасности. Не на Францию, а на Соединенные Штаты — самую могучую в мире державу с ее таким молодым и энергичным лидером.

В личных беседах Кеннеди изо всех сил старался выглядеть дружелюбным и предупредительным. Он назвал Аденауэра одним из трех великих государственных деятелей «нашей эры» наряду с де Голлем и Гарри Трумэном (последнее вряд ли польстило канцлеру). Вместе с тем он счел нужным заметить, что не питает оптимизма относительно перспектив прямых германо-советских контактов и переговоров; отдавая себе отчет в том, что не может воспрепятствовать таковым в случае, если бы Аденауэр решился пойти на них, Кеннеди попытался косвенным образом отговорить его от такого шага.

Американский президент вынес из бесед с канцлером интересное впечатление: Аденауэр вроде бы примирился с существованием ГДР, а значит, и с признанием ее де-факто.

Две недели спустя в Бонн прибыл де Голль. Визит последовал во исполнение того пункта только что ратифицированного двустороннего договора, который предусматривал проведение дважды в год взаимных консультаций на высшем уровне. Французский президент предупредил Аденауэра о возможных негативных последствиях его, Аденауэра, контактов с Хрущевым.