Встреча длилась семь часов, и результатом ее было официальное коммюнике, где говорилось, в частности, что «Федеративная Республика не производит и не намерена производить собственное ядерное оружие, вследствие чего у федерального правительства нет оснований требовать от немецких физиков участия в работах по созданию ядерного оружия». По сути, это был уход от главной темы «Геттингенского манифеста»: Аденауэру было важно просто потянуть время. Скандал, тем не менее, набирал силу: в конце апреля жесткую ноту прислали Советы, апогей был, достигнут в мае, когда собралась очередная сессия НАТО. Постепенно, однако, интенсивность атак на Аденауэра стала спадать.

По его собственному меткому замечанию, если речь шла о «бомбе», которая должна была подорвать его позиции в электорате, то она была взорвана слишком рано: до выборов было еще далеко.

Как всегда перед трудным испытанием, канцлер взял отпуск; вернувшись окрепшим и поздоровевшим (о том, как он этого добивался, чуть позже), Аденауэр вновь выступил в роли записного партийного оратора-пропагандиста. «Главный вопрос, который призваны решить выборы: останутся ли Германия и Европа в лоне христианства, или станут коммунистическими?» — эти слова как рефрен переходили из одной его речи в другую.