Консенсуса достичь, никак не удавалось.

Аденауэр держался в стороне от этих дебатов. Он говорил, что все его внимание как канцлера поглощено проблемами международной политики. Скорее всего, это была маскировка, но сама по себе аргументация имела под собой определенные основания.

12 марта в Бонн прибыл Макмиллан, чтобы информировать Аденауэра о ходе и итогах своего визита в Москву. «Мне показалось, что он питает ко мне не самые лучшие чувства, — записал Макмиллан в своем дневнике. — Я был довольно суров с ним». Можно сказать, что и Аденауэр был довольно суров с Макмилланом. Беседы прошли в сухой и малоприятной атмосфере.

При всем притом Аденауэр вынужден был признать, что переговоры с Советами по поводу их берлинского ультиматума попросту неизбежны. Он лишь настаивал, чтобы их предметом был не только берлинский вопрос, а германская проблема в целом. Макмиллан согласился на это, но взамен заставил Аденауэра уступить там, где тому меньше всего это хотелось делать: на запланированной, на май конференции министров иностранных дел четырех держав в равном статусе «наблюдателей» должны были присутствовать делегации обоих германских государств. Таким образом, Хрущев в какой-то мере приблизился к той цели, о которой говорил Гомулке: сам факт присутствия на таком международном форуме делегации ГДР означал в его глазах акт ее признания де-факто.

Аденауэру пришлось признать здесь свое поражение.