Он, однако, настоял на том, что будет лечиться амбулаторно, на дому, и чтобы ни в коем случае не была предана гласности истинная причина его отсутствия на боевом посту: пусть будет сказано, что у него опять грипп. Так и поступили. Тем не менее, Кроне добавил к своей дневниковой записи за тот роковой день меланхолическую ремарку: «Смерть, по-видимому, уже распростерла над ним свою тень».

Аденауэр провел две недели в полном уединении в своем рендорфском доме. 4 февраля он приступил к исполнению своих служебных обязанностей. Он все еще был слаб, а кроме того, «придирчив и раздражителен». Вдобавок, в его поведении появились некоторые «странности», с ним стало трудно разговаривать: он все «меньше склонен прислушиваться к доводам рассудка» (все эти характеристики — из того же дневника Кроне, запись за 8 марта 1962 года). И, тем не менее, он нашел в себе силы справиться с недугом и прочими неизбежными спутниками старости, проявив те же качества — мужество и упорство, что помогли ему после автомобильной аварии в далеком 1917-м.

Он не хотел признаваться никому, в том числе и себе самому, что серьезно болен. Поэтому он немедленно ответил согласием на поступившее 9 февраля послание де Голля с предложением о немедленной встрече. Разумеется, де Голль и не подозревал о том, в каком состоянии находился адресат его послания: тайна его болезни тщательно оберегалась.