Достаточно вчитаться в эту декларацию, а главное, вспомнить, на какие провокации она служила ответом, чтобы увидеть, что она отнюдь не была столь вызывающей и «легкомысленной», (как это воспринято было несведущими современниками и как это, с легкой руки более сведущих прусских историков, старались с тех пор изображать; для вящего эффекта принято даже, при цитировании ее текста, благоразумно опускать (как это делает сам Бисмарк в своих воспоминаниях) то место, где выражается твердая надежда на предупреждение конфликта и мудрость и дружбу обоих соседних народов. Самое большое, что можно против нее сказать, это то, что последняя фраза звучала двусмысленно, но и ее постарался тотчас же разъяснить глава правительства Оливье, который в своем выступлении подчеркнул, что Франция никоим образом не хочет войны; она, напротив, страстно хочет мира, но, конечно, мира почетного.

Сам Грамон на следующий день просил английского посла передать в Лондон его убедительную просьбу воздействовать на гогенцоллернского принца и уговорить его взять обратно свое согласие в интересах европейского мира, а двумя днями позже в том же духе обратился за посредничеством к бельгийскому королю сам император.