Откуда же получилось неправильное представление «Германии», откуда ее «гнев», о которых говорил Луи Шнейдер? Нет никакого сомнения, что, получив донесения Бенедетти, Париж вскоре успокоился бы.

Грамон явно запросил слишком много, и император, узнав, как дружелюбно отнесся Вильгельм к Бенедетти и как охотно он дал свою санкцию на уход своего родственника со сцены, обещая продолжение разговоров в Берлине, так же легко, если бы потребовалось, дезавуировал бы своего слишком энергичного министра, как он в свое время отрекся от Друэн де Люиса. В этом был убежден и сам Бисмарк, который, сидя вечером 13 июля у себя за столом со своими приятелями Рооном и Мольтке, был крайне удручен окончательным отказом Леопольда от испанского предложения.

Никто из компании не в состоянии был проглотить куска, и они сидели молча, в крайне плохом настроении. В это время Бисмарку принесли только что расшифрованную очередную телеграмму из Эмса от чиновника министерства иностранных дел, находившегося при короле, Абекена, которая вкратце осведомляла об утреннем разговоре короля с Бенедетти, о сообщении, сделанном последнему через адъютанта относительно благополучного разрешения кризиса и об отмене предполагавшегося свидания, но вместе с тем ставила вопрос,— очевидно подсказанный Эйленбургом,— о целесообразности оглашения новых притязаний Бенедетти.