«Он [Бисмарк],— записывал у себя в дневнике кронпринц,— признался мне, что обстоятельство, которое, главным образом, побудило его настаивать на получении этого укрепленного пункта, было сильное опасение, что ему придется перед нашими военными оправдываться в уступке Меца». Еще много лет спустя, в 1879 г. , Бисмарк оправдывался перед французским послом, говоря, что он враг всяких территориальных ампутаций, чго история неизменно заставляет раскаиваться в них и что он присоединил Мец и часть Лотарингии под нажимом Вильгельма и военных, которые этим-де «совершили величайшую политическую ошибку». Все это звучало бы весьма правдоподобно, если бы мы не знали, как умел Бисмарк бороться с алчными аппетитами своего повелителя и военных людей и как рано он сам заговорил об аннексиях. Если бы Бисмарк, действительно, хотел мира и не хотел оставлять, как он выразился в 1866 г. , после Садовы, жала реванша в груди побежденного противника, то он не производил бы аннексии, по крайней мере, Лотарингии.

Но именно этого Бисмарк не хотел. Помимо того, что Лотарингия была богата железной рудой (что оставшаяся за французами часть ее была еще богаче ею, тогда еще не знали) и что к военным экспертам присоединились еще и экономические, к которым Бисмарк также чутко прислушивался,— помимо этого, он вообще не хотел мира, не хотел создавать для своей военно-юнкерской касты такого положения, при котором она лишилась бы удобного предлога сохранять свое господствующее место в прусско-германском государстве.