Не питало доверия к бонапартовскому режиму и заподазривало его, подобно либералам прусского ландтага, в желании создать дополнительную военную силу для сохранения и усиления своего абсолютизма. Знаменателен факт, что всего за две недели до войны Законодательный корпус снизил численность ежегодного рекрутского набора на 10%, со 100 тыс. до 90 тыс. человек.

Сам Лебёф, военный министр, дал на это сокращение свое согласие, как «выражение миролюбия правительства», а Оливье умиротворял беспокойное меньшинство заверениями, что нигде не видно какого-либо тревожного вопроса и что мир никогда не был более обеспечен, чем в данный момент. Ясно, что о каком бы то ни было желании вызывать войну говорить не приходится, и даже – ответственность за указанное «легкомыслие» Грамона падает не столько на него, сколько на гнилой бонапартовский режим в целом.

Но этого тогда еще никто не знал.

Это не помешало тому, чтобы декларация Грамона была основательно извращена и широко использована Бисмарком, который заставил свою прессу кричать о «пощечине, публично нанесенной Пруссии», и еще более усердно заработал через своих агентов вокруг Прима и Леопольда с тем, чтобы они остались твердыми в своих последних решениях.