После долгих и мучительных споров Наполеон, утомленный и больной, сдался. Третье заседание кабинета, состоявшееся в два часа ночи, приняло решение об объявлении войны, и в Законодательном корпусе, на заседании которого председатель совета министров Оливье, отвечая на критику Тьера, выступал с заверением, что идет на войну «с легким сердцем», а Лебёф распространялся о последних пуговицах на солдатских гетрах, только десять голосов (включая Тьера и Гамбетту) было подано против военных кредитов. Многие историки — и особенно французские — резко с тех пор осуждали принятие бонапартовским правительством и «парламентом» грубого и неуклюжего вызова Бисмарка, как акт безмерной глупости и как выражение их собственных воинственных намерений. Несомненно, такие намерения существовали. Было бы странно, если бы их не было после обмана в люксембургском деле и после попытки, также обманом, посадить Гогенцоллерна на испанский престол и взять таким образом Францию в клещи.

Но даже при полном отсутствии воинственных вожделений, какое уважающее себя правительство могло бы пройти мимо этого нового оскорбления, нанесенного притом публично? И если бы бонапартовское правительство решилось на такое унижение и не подняло бы перчатки, какая могла быть гарантия в том, что противник вскоре не придумает новой, еще более наглой провокации?