Бисмарк хотел войны любой ценой, и при решительности его характера я при изобретательности его ума за искусственными поводами дело не стало бы.

Во всяком случае данная провокация удалась на славу. Несколько лет спустя сам Бисмарк признавался друзьям, что не гогенцоллернская кандидатура сама по себе и даже не последние требования Бенедетти создали «перелом в пользу войны»— «ведь все уже было уступлено и, быть может, было бы уступлено еще больше!» — а именно сфальсифицированная им эмсская телеграмма создала это чудо.

И он скромно добавил: «Какое счастье, что французы тогда так далеко зашли: как трудно было бы найти опять такой благоприятный случай!». Затруднение он встретил скорее со стороны короля, который ничего не знал о его махинациях. Он не хотел возвращаться в Берлин, несмотря на отчаянные телеграммы Бисмарка, и двукратное требование отставки.

Возвратившись, наконец, 14 июля вечером, король был поражен воинственными манифестациями, с которыми его встречали на пути. Он осознал неизбежность войны лишь после того, как Бисмарк, по-прежнему утаивая свою роль, ознакомил его с происшествиями на заседании Законодательного корпуса.

Тем не менее Вильгельм впоследствии неоднократно повторял, что Бисмарк за его спиной втянул его в войну, которой он не хотел.