Делая должную скидку на односторонность, свойственную каждой тяжущейся империалистической стороне, пытавшейся отрицать свой собственный «грех», можно во всем, что касается Пруссо-Германии, подписаться под каждым словом этого сурового, но правильного приговора. Да иначе и не может быть, когда сами немцы, как мы немного выше цитировали, даже после великого краха не только признавали, но и гордились тем, чем они обязаны прусскому воспитанию: самосознанием господствующей над всеми народами нации — «супербией», т. е. надменностью властителя и рабовладельца, и «добровольным» подчинением «целому», т. е. прусскому государству, его юнкерам.

Но пруссачество, перед которым распластывались в благоговении даже веймарские республиканцы, вовсе не было «моральным» качеством, как это изображают его пророки: оно было очень грубым воплощением всего того, что принято называть милитаризмом. Ни одно государство не может существовать без вооруженной силы, пока существуют вообще государства, т. е. политические организации классовых обществ.

Но только одной Пруссии в Европе дано было претворить эту злую необходимость в добродетель и провозгласить войну высочайшей и благороднейшей деятельностью человека и в этом духе стараться воспитать целый народ. «Вечный мир,— говорил Мольтке в упомянутом выступлении,— это мечта и притом даже некрасивая».