Но прошла война, и на заседании Национального собрания Веймарской республики, в феврале 1919 г. , тогдашний министр иностранных дел Брокдорф-Ранцау должен был признать, что «позиция, которую Германия заняла на обеих Гаагских мирных конференциях,… была исторической ошибкой, за которую всему нашему народу приходится сейчас расплачиваться». Не преувеличивая значения разбиравшихся на этих конференциях вопросов о третейском суде и сокращении вооружений, министр объяснял, что эта ошибка «была вызвана не только преувеличенной боязнью перед; трудностями разрешения их, но и ложной оценкой политического значения силы и права».

Но и самое войну Пруссо-Германия воспринимала как- то особенно: не без основания ультиматум союзников в 1919 г. сочетает с нею «насилие, обман, интриги и жестокость»; он мог бы еще прибавить: «грабеж». «Я люблю старого князя Ангальт-Дессау,— говорил со сладострастием садиста Фридрих II про своего лучшего рубаку,— потому что он — настоящий вандал, каких описывает Тацит». А полтора столетия спустя преемник Фридриха на прусском престоле, кайзер Вильгельм II, напутствовал отправляемые в Китай для подавления так называемого боксерского восстания войска исторически прославившимися словами: «Никакой пощады, никаких пленных; кто попадет к вам в руки, должен погибнуть.