Однако Шиллер не хотел, и слышать о борьбе между «низшими и более многочисленными классами» с «их грубыми и беззаконными инстинктами» и между «цивилизованными классами» с их беспринципностью и вялостью, представляющей еще более отталкивающую картину; разносторонняя культура человеческих сил представлялась ему единственной возможностью для того, чтобы создать счастливых и совершенных людей, и он окончательно потерял почву, стараясь открыть путь, который привел бы от эстетически прекрасного к политической свободе. Он полагал, что перед судом опыта этот вопрос не находит решения. Его богатые мыслями рассуждения не приводят к политическому государству,— они не выводят из царства эстетической видимости, в котором только и осуществляется идеал равенства, между тем как мечтатель хотел бы осуществить его и в действительности. А на вопрос, где же существует такое царство эстетической внешности, Шиллер мог ответить только одно: подобно чистой церкви и чистой республике, его можно найти только в некоторых избранных кругах.

Следовательно, по признанию самого Шиллера, этот эстетико-философский идеализм был только забавой, которая дает возможность избранным умам позлащать печальные стены своей тюрьмы.