Несколько месяцев спустя, к нему пришло другое известие из-за границы: в августе 1792 года парижское национальное собрание даровало ему, одновременно с Вашингтоном, Песталоцци, Клопштоком и другими, права почетного гражданина Французской республики. Это ужаснуло герцога веймарского, что не произвело особенного впечатления на Шиллера. Но когда в Париже началось господство якобинцев, революционный дух оставил и Шиллера.

В первое время он хотел написать сочинение в защиту взятого в плен короля Франции, странным образом воображая, будто он произведет, таким образом, некоторое впечатление на «беспутные» головы в Париже. Когда же,— прежде чем он закончил свое сочинение,— виновная голова короля пала под ножом гильотины, Шиллер заявил, что у него остается только отвращение к этим жалким палачам. Таким образом, самый смелый представитель бури и натиска в Германии поник в ужасе, когда он увидал перед собой подлинную, живую буржуазную революцию.

Неспособный понять французскую революцию, Шиллер бросился в объятия ее бледного отражения, кантовской философии.