Действительным яблоком раздора в этом споре между Лейпцигом и Цюрихом был вопрос, по каким иностранным образцам следует создавать поэтические произведения. Готтшед рекомендовал французских поэтов Корнеля и Расина, драматургов блестящей эпохи французского абсолютизма. Конечно, Лейпцигский литературный папа так же погрязал в придворном сервилизме, как раньше его — Лейбниц, Томазиус и Пуфендорф. Но соприкосновение с французской литературой приводило его к соприкосновению и с французским просвещением. К тому же в его интересе к театру был прогрессивный элемент: ортодоксальное лютеранство видело в театре кафедру Диавола; притом Готтшед работал не для придворных сцен,— распространителями его драматических стремлений сделались обесславленные пролетарии, бродячие труппы актеров, которые тогда пользовались наиболее дурной репутацией.

В первой половине 18-го века для академического парика это было уже очень почтенным общественно-реформаторским шагом.

Напротив, Бодмер и Брейтингер предлагали подражать английскому поэту Мильтону, поэту английской революции, которая совершалась еще в религиозных формах и была воспета Мильтоном в религиозной поэме, в «Потерянном рае».