В то время как законодательство французской революции дало крестьянину не только личную свободу, но и свободу собственности, октябрьский эдикт ограничился свободой личности, да и ту чувствительно сузил, с одной стороны, уставом о прислуге, который скандальным образом существует еще и в настоящее время, а с другой стороны, сохранением помещичьих судов и полиции. Напротив, крестьянская собственность по-прежнему должна была оставаться в тисках всех реальных повинностей, всех этих барщин и служб, всех денежных и натуральных оброков, коротко говоря, всей бездны феодальной грязи, которою помещики в течение столетий силой и хитростью облекли существование крестьянского класса.

Если рассматривать октябрьский эдикт под углом зрения об

освобождении крестьян, он плелся в хвосте за английским, итальянским, голландским, швейцарским, датским, а в пределах Германии за австрийским, шлезвиг-голштинским, баденским законодательством. И прежде всего он не шел ни в какое сравнение с законодательством французской революции. Это робкое начало освобождения крестьян было скорее на пользу, чем во вред помещикам.

Недаром один новейший историк говорит, что эдикт поставил крестьян в самое опасное положение, в каком они находились, когда бы то ни было.