Христианство отказалось от всяких обрядностей; широко распространенное чувство, что сами люди несут вину за всеобщий упадок, оно превращало в ясное покаянное сознание каждого человека; в то же время жертвенной смертью своего основателя оно давало общепонятную форму всеми чаемого внутреннего избавления от порочного мира. Всем этим обусловливалась его способность превратиться в мировую религию.

От скорбей настоящего первые христиане искали прибежища в надеждах на будущее, в ожиданиях тысячелетнего царства, которое Христос создаст на земле. Они представляли это тысячелетнее царство в очень земном и очень чувственном виде; отцы церкви впервые века не гнушались описывать радости любви и выпивки, господствующие в этом царстве. Только с того времени, когда христианская религия перестала быть верой несчастных и угнетенных, когда она сделалась верой сильных и богатых, официальная церковь стала недоверчиво относиться к хилиазму, т. е. к ожиданиям тысячелетнего блаженного царства на земле.

Она почувствовала в них революционный привкус и, чтобы дело было надежнее, перенесла царство праведных на облака.

Однако, как бы надежды на тысячелетнее царство ни господствовали впервые века христианства, тем не менее, не они привели христианство к победе, а в несравненно большей мере его деятельные старания оказать помощь в величайшем социальном зле падающей империи—гнете массовой бедности.