Кант полагал, что действия человека лишь притом условии имеют действительную моральную ценность, если они совершаются исключительно по чувству долга, без какой бы то ни было склонности к ним. Ценность характера обнаруживается лишь там, когда кто-нибудь, не питая никакой сердечной симпатии, холодный и равнодушный к страданиям других, далекий от всякого человеколюбия, совершает благодеяния исключительно и единственно в силу долга. Таким образом, скряга, подающий нищему копейку, поступает добродетельно, но не рабочий, который с пламенной преданностью жертвует за благо своего класса здоровьем и жизнью.

Эти истинно-филистерские курьезы достаточно были высмеяны даже почитателями Канта Шиллером и Шопенгауэром.

Но другой ногой этика Канта, во всяком случае, стоит на почве французской революции, которую он признавал еще и после эпохи террора, хотя не был свободен от того противоречия, что в принципе отвергал право на сопротивление деспотизму. И как раз то положение, ради которого безусловные почитатели Канта признают его «истинным и действительным отцом германского социализма», целиком входит в круг идей французской революции. Это положение гласит: действуй таким образом, чтобы человечество, как в твоем собственном лице, так и в лице всякого другого, никогда не являлось просто средством, но всегда было также и целью.