К Готтшеду он отнесся суровее, чем к швейцарцам, но не потому, что Готтшед был: дальше, а потому, что стоял ближе к нему: он сочувствовал приближению Готтшеда к французской литературе буржуазного просвещения, но с тем большим жаром хотел бы искоренить придворные и холопские элементы из дел и теорий Готтшеда.

Точно так же Лессинг в споре между прусскими и саксонскими патриотами во время Семилетней войны стоял выше обеих сторон. Некоторые вообще отрицали в нем национальные чувства на том основании, что он, проникшись отвращением к этой склоке, как-то сказал, что его не прельщает слава патриота, из-за которой он мог бы забыть, что следует быть гражданином вселенной. Но именно потому-то Лессинг и был выразителем национальной германской точки зрения: он не хотел быть ни прусским, ни саксонским патриотом.

И, конечно, столь же односторонне было бы утверждать, будто Лессинг, как германский патриот, боролся — в особенности в «Гамбургской драматургии» — против преобладания французской литературы в Германии. В действительности Лессинг боролся против придворных драм французской литературы, которые не могли бы служить назидательным образцом для германской буржуазии. К освободительной литературе французской буржуазии у него всегда было положительное отношение, и он прямо признавал, что ни от кого не научился больше, чем от Дидро, одного из главных ее представителей.