Но так как этот класс был неразвит, то слабо сколоченными оставались и подмостки его сцены. Лейпцигская сцена, которой жил и одушевлялся юный студент Лессинг, внезапно рухнула и засыпала его под своими обломками. Лессингу не было еще и двадцати лет, когда ему пришлось спасаться бегством из Лейпцига от своих кредиторов.

С этого времени он более двадцати лет вел беспокойную, скитальческую жизнь,— первый писатель Германии, который хотел стоять на собственных ногах, но, несмотря на свои блестящие труды, никогда не мог создать устойчивой почвы под ногами. Наконец, ему пришлось поступить на службу к одному германскому деспоту, герцогу брауншвейгскому, у которого он сделался библиотекарем в Вольфенбюттеле. Здесь Лессинг в последнее десятилетие своей жизни до дна испил чашу злостных причуд этого маленького тирана.

Как писатель, Лессинг работал в разнообразнейших областях. Но решающим побуждением в его духовном творчестве, сознательно или несознательно, всегда оставалось для него буржуазное классовое сознание. Уже очень рано он возвысился над бесплодным спором, который завязался между Лейпцигскими и цюрихскими литературными критиками, и в плену которого так и остался Клопшток.

У Лессинга не было ничего общего ни с закостенелой ортодоксией Бодмера и Брейтингера, ни с придворным сервилизмом Готтшеда.