Главное же, он не хотел связывать себе руки партнерством с Австрией или Союзом, после того как он приобрел дружбу с Россией и мог рассчитывать на благосклонность Наполеона, о чем он откровенно писал в многочисленных записках королю. Между обоими, королем и министром, произошла настоящая драма. «Я буквально в поте лица отговаривал короля,— писал Бисмарк жене,— он лежал на кровати в конвульсивных рыданиях, а я, когда мне удалось вырвать письмо с окончательным отказом, был так слаб, что едва держался на ногах». По его яростному настоянию, поддержанному всем министерством, которое он мобилизовал и которое грозило коллективной отставкой, король отказался ехать во Франкфурт, и, вопреки ожиданиям Франца-Иосифа, съехавшиеся государи обусловили свое принципиальное согласие на реформу оговоркой, что это согласие теряет силу, если Пруссия не присоединится к ним.

Удельный вес Пруссии явственно возрос, и это был второй успех Бисмарка.

Франкфуртский съезд был своего рода Ольмюцем для Австрии, и Рехберг тогда же сказал, что если на то уж пошло, чтобы искать дружбы Пруссии, как того, повидимому, хотели другие государи, то дорога из Вены в Берлин не длиннее, чем из других столиц. Вновь обострившийся через несколько месяцев шлезвиг-голштинский вопрос дал Австрии возможность на практике осуществить эту роковую для нее и блистательную для Пруссии мысль.