«Логика истории», диктовавшая войну с Францией, была другая: сами южные государства, народы и государи, не хотели подставлять шею под прусское ярмо, и именно для того, чтобы загнать их под это ярмо, нужна была «национально-оборонительная» война. Косвенно это признавал сам Бисмарк. «Я был убежден,— проговаривается он в своих мемуарах,— что пропасть, которую различные династические и фамильные влияния и различные уклады жизни вырыли в ходе истории между югом и севером нашего отечества, не могла быть устранена более действенным способом, чем совместной национальной войной против соседа, который в течение веков являлся против нас агрессором».

Более того, эту войну нужно было повести как можно скорее, пока «порыв к нашему национальному развитию, созданный в 1866 году, пока германское национальное чувство к югу от Майна, вызванное нашими военными успехами 1866 года и выразившееся в готовности южных государств вступить в союз, не остыли опять». Действительно, эффект прусских побед быстро испарялся на юге. «Антипрусское течение в южной Германии,— писал незадолго до войны 1870 г. английский дипломат из Германии,— сейчас сильнее, чем когда-либо, на моей памяти, после 1866 г. , и причиной этому — вопрос о милитаризме».