Но за неделю до срока разразилась революция в Вене, а 18 марта сам Берлин оказался в огне революционного восстания, и совещание не состоялось. Однако прусский король оказался на «высоте положения»: забыв про «лист бумаги», он в первый же день революции объявил манифестом о созыве экстренной сессии Соединенного ландтага и о своем намерении употребить все силы к тому, чтобы конституционный строй был введен во всех германских государствах, а главное, чтобы был созван всегерманский парламент. Правда, немедленно после этого «исторического» заявления ликующий революционный народ получил на улице обильное угощение саблями, штыками, пулями и картечью. Народ пришел в ярость и поднялся на баррикады; король вторично испугался, приказал войскам очистить город и 21 марта выпустил новый манифест, в котором возвестил, что спасение Германии заключается в ее национальном объединении, что он сам отныне становится во главе нации и что Пруссия с сего дня «растворяется в Германии». Король нацепил на себя национальногерманскую кокарду, проехал торжественно по городу и даже отдал долг почтения убитым 18 марта гражданам.

Великое слово было произнесено с высоты прусского трона, но каждая сторона толковала его по-своему. Не один страх внушал Фридриху-Вильгельму эти обещания: они были ему подсказаны частью его ближайшего окружения, усмотревшей в смутах, которые разразились по всей Австрии, в Венгрии, в Чехии и в итальянских владениях, весьма удобный момент для осуществления давнишних прусских замыслов.