Причина, почему Бисмарк все же искал еще мирного разрешения спора с Австрией, заключалась не только в том, что король действительно еще не был доведен его воспитанием до сознания необходимости воевать. Развязывать войну по такому явно грабительскому поводу, как приобретение герцогств, было бы вообще неудобно и объединило бы против Пруссии не только всю Германию, но, пожалуй, и Европу. Особенно не был Бисмарк уверен в позиции России, где в тот момент, как докладывал только что назначенный новый прусский военно-уполномоченный при царе, Швейниц, царил заметный холодок: «Россия… ,— вспоминает он в своем дневнике,— не была благоприятно настроена в отношении нашей аннексионистской политики и приобретения Кильской гавани, и намерение привести к войне с Австрией начало казаться царю Александру серьезным и беспокоить его».

Царская дипломатия, которая поддерживала Пруссию на начальных стадиях шлезвиг-голштинского спора и действительно верила тогда в бескорыстие и «умеренность» ее, теперь, после лондонской конференции и в особенности после Венского мира, когда Пруссия стала проявлять намерения другого порядка, шедшие в разрез с интересами России на Балтике, стала явно менять фронт.