Амбивалентность шпенглеровского понятия русской идеи проявилась в антитезе «святая» Москва — «сатана» Петербург, по всей видимости, усвоенной немецким мыслителем из популярных дискуссий о роли петровских реформ в России. Об этом, в частности, много писал несомненно известный Шпенглеру Д. Мережковский, по мнению которого «медный истукан» не только поднял Россию «на дыбы», но и «судорожным усилием, с вывихом суставов и треском костей» повернул ее лицом к Европе.

Это «лицо» России, в восприятии Шпенглера, «двоилось», распадалось на два лика: исконно русского Достоевского и западника Толстого.

Таким образом, первоначальный миф о русском хаосе как о хаосе духовном, воплощенном в Достоевском, окончательно определился как амбивалентный: сама «русская идея», феномен Russentum необходимо включил в себя некое, пусть тоже хаотическое, но все-таки материальное — «плотское» начало, которое якобы олицетворял Толстой в качестве европейской, западной составляющей.