И дело здесь не только в том, что Гауптман конечно же не мог полностью принять безличностного идеала дионисийства, его вечного нисхождения, и тем более идеи соборности. Несмотря ни на что, он отстаивал принцип «вертикали» в развитии человеческого духа, утверждал личность фаустовского типа.

Дионисийство Гауптмана — более утверждение права на мистическую радость плоти (одухотворенной ипостаси самой природы), нежели чисто духовный, а в потенциале даже христианский феномен, хотя писатель по-своему пытался обрести «нового» Христа, в частности в романе «Иммануэль Квинт».

Гауптману как истинном «германцу» вряд ли могла прийти в голову идея «вырастать из культуры  на волю», однако несомненно, что в своем переживании дионисийства он, подобно Иванову, так или иначе соприкоснулся с гением Гёте, вобравшим в себя божественный полет духа и упоение радостью плоти, мистические настроения и реальный взгляд на жизнь.