Что касается формы сочинения Шпенглера, то она, отражая очень личное — биографическое, почти исповедальное и вместе с тем пророческое содержание, столь привлекательное для русского читателя, — одновременно соответствовала признакам «совершенной книги», которые были определены Ницше.

Биография, судьба и автопортрет европейца вообще и автора «Заката Европы» в частности словно сфокусировались в образе Фауста, несущем в себе как символическое, так и частное, конкретное значение. Имя средневекового чернокнижника, давшее в произведении Шпенглера название всей западноевропейской культуре, было, в первую очередь, именем гётевского героя со всеми вытекающими из этого обстоятельства последствиями.

А ведь именно гётевский Фауст в течение многих десятилетий оставался в России ключевой фигурой в осмыслении феномена Запада и западного человека.

В статье «Предсмертные мысли Фауста» Н. Бердяев подчеркнул особую роль Мефистофеля в «угасании» фаустовской души, которая, по его мнению, была постепенно «изъедена» мефистофелевским началом, и ее «бесконечные стремления» иссякли в осушении болот, материальном устроении земли и материальном господстве над миром.