Благодаря Гейне, романтическая ирония соприкоснулась в творчестве самого Толстого с иронией антиромантической. И здесь обнаруживалась точка соприкосновения высокой поэзии и конкретной жизни — для Толстого — самый чувствительный пункт его духовной биографии, его translatio mundi.

Толстой тонко чувствовал своеобразие Гейне. «Я перечел Гейне и нахожу, что он истинный поэт, и поэт замечательный — и чрезвычайно оригинальный», — писал он в 1856 году своей будущей жене. Примечательно, что поэтический дар был для Толстого залогом нравственной чистоты. «Как мог он быть дурным человеком?» — вопрошал он в том же письме. Именно относительно Гейне у Толстого, пожалуй, впервые по отношению к немецким авторам, которых он переводил, появляется необходимость в их чисто человеческой оценке. Именно Гейне привносит моменты чувственной конкретности в «метафизическую» поэзию Толстого, отмеченную несомненным влиянием немецкого романтического идеализма.

И одновременно Гейне — своего рода «переходная» фигура от мира «германского» — к «романскому». Именно к этим двум мирам особенно тяготело творчество Толстого — как оригинальное, так и переводческое.

Несмотря на несомненную власть «веймарской тени» Гёте, итальянское (= «романское») путешествие которого Толстой «повторил» в реальном и духовном смысле, его переводы из Гёте оказывались, как точно подметил Тургенев, «правильными, но неверными».