В неистовом стремлении «не дозволить воле овладеть сознанием» ощущался религиозный характер шопенгауэровского пессимизма, так как во всех религиях философ видел, в первую очередь, путь спасения посредством отрицания воли к жизни.

И все же, несмотря на видимые различия, и Шопенгауэр, и Соловьев явно стремились к утверждению духовной человеческой личности, максимально свободной от животного начала. И здесь любопытно отметить прямые созвучия в рассуждениях русского и немецкого мыслителей.

Человеческая «животность» хуже звериной, замечал Соловьев, ибо она не столько естественна, сколько самодовольна, в то время как в самой природе словно разлита неясная тоска по некоему высшему смыслу. Именно ссылаясь на Шопенгауэра, Соловьев писал о «глубокой безвыходной тоске, которая иногда безо всякого видимого повода глядит на нас через какую-нибудь зоологическую физиономию».

Так начиналось «страдание» шопенгауэровской воли по иному, высшему воплощению. И на этом пути совершенно особенное значение приобретала любовь, связанная со значением пола.

В отличие от автора «Метафизики половой любви», Соловьев в своих рассуждениях о духовности более обращался к любви между полами, именно, по его собственным словам, без «физиологической стороны дела».