Здесь Соловьев даже текстуально наиболее близок Шопенгауэру, пессимизм которого базировался на ощущении равнодушия природы к человеческой индивидуальности, «используемой» ею путем обмана в родовых целях. Но в браке между мужчиной и женщиной немецкий мыслитель не видел никакой возможности искупления, в том числе и на метафизическом уровне.

Брак в его понимании неизбежно разрушает какой-нибудь «интерес-»: либо личный, либо родовой, ибо — и здесь его мысль словно опять переплетается с соловьевской — страстная любовь вредна для брака, главная цель которого — деторождение.

«.Деторождение не есть собственно дело любви, — писал Соловьев, утверждавший, что совпадение сильной любовной страсти с успешным деторождением есть только случайность, и притом довольно редкая».

Но если эта случайность все-таки имеет место, то она быстро проходит, и ее «высокий подъем» переносится на детей, которые «рождаются и воспитываются для повторения того же самого обмана». И далее Соловьев, только что рассуждавший совершенно в духе Шопенгауэра, словно спохватываясь, дает очень важное пояснение: