«Дионисийство у йенской группы было так разлито, что перешло грань, уйдя за смерть (в христианство), язычник же Гёте стремился во всем к законности (вот где классицизм), быть во всем в гранях, признать над собою во всем меру», — заявил Иванов в беседе с М. Альтманом.

Одновременно Иванов чувствовал в имманентизме (не пантеизме!) «язычника» Гёте мистическое отношение к Творцу: «жизнь природы в его (Гёте. — Г.Т.) глазах есть жизнь божества». (Заметим, что дионисийский экстаз также является имманентным переживанием божественного.) Вместе с тем своего рода связующим звеном между «имманентиз- мом» Гёте и дионисийством Иванова мог послужить мистицизм Я. Бёме, которого В. Жирмунский неизменно называл «любимым учителем» немецких романтиков. Правда, Иванов несколько настороженно относился к Бёме, но тем не менее, призывая своего оппонента М. Гершензона следовать «гётеву условию» во имя возрождения, имел в виду и «огненную смерть в духе».

По собственному признанию Иванова, здесь он все-таки «скомпрометировал себя мистицизмом.

Мистические построения Бёме, весьма чтимого Гёте, обычно строились на дуализме взаимосвязанных бинарных оппозиций. И здесь есть

связь с особым ощущением истории, воспринимаемой как природное развитие.