Разумеется, нельзя утверждать, что все именно так было задумано Пушкиным. Здесь более вероятно то «естественное и бессознательное» гениальное предчувствие, каким было, по предположению Мережковского, и само христианское мироощущение Пушкина, противостоявшее, как считал критик, «язычеству» Гёте.

Но предчувствие Пушкиным Достоевского в сцене о Фаусте несомненно (недаром именно в Пушкине Достоевский позднее увидит ясечеловечность русского гения!), как несомненно и предчувствие оппонента Достоевского, «заклятого гётеанца» Ивана Тургенева, который в своей речи о Пушкине предпочтет ясечеловечности явление оригинального русского обще человека.

Эти предчувствия во многом связаны с образом пушкинского Мефистофеля. Не только в сцене о Фаусте, но и в других произведениях Пушкина 1820-х годов — в стихотворениях «Демон», «Мое беспечное

незнанье.» и др. — «демоническое» начало действует на личность разрушающе: уничтожает идеалы, любовь, непосредственность каждого чувства, предвосхищая то, что Тургенев в своей повести 1850-х годов «Фауст» обозначит понятием рефлексии в немецком смысле. Мефистофель Пушкина персонифицирован, но одновременно это и внутренний голос, зародыш двойника — разрушителя личности, одного из центральных феноменов творчества Достоевского.