Этот образный ряд был скорее благоприобретен, нежели изобретен Шпенглером, но в то же время относился к достаточно распространенным сравнениям

в области русско-немецкого философского диалога начала 1920-х годов. Достаточно вспомнить книгу Н.Бердяева «Миросозерцание Достоевского», где, в частности, речь шла и о «равнинности» русской души, об отсутствии у нее «пафоса горного восхождения».

Стремясь вслед за Гёте рассматривать каждое явление «из сердца самого явления», Шпенглер безусловно не мог воспринимать феномен Russentum только со «славянофильских» позиций; от его внимания не ускользнули и западнические тенденции русского мировоззрения. С достаточной прозорливостью автор «Заката Европы» писал о тяготении русской души к Европе и вместе с тем о глубинном инстинкте ее отторжения.

Более того, исконно русским свойством философ все-таки считал «апокалипсическую» ненависть ко всему, что не есть Россия. Эту мысль, со ссылкой на Шпенглера, Н. Бердяев развивал позднее в своей известной книге «Русская идея» (1946), где именно апокалипсический бунт русских умов против античности объявлялся причиной преобладания в России гуманитаризма (человечности), а не гуманизма европейского образца.