«Фауст — это портрет целой культуры», — писал Шпенглер, подчеркивая при этом, что многовековой устремленностью всей западной (фаустовской) культуры было создание автопортрета. Наличие биографии у каждой культуры свидетельствовало, по Шпенглеру, о биологической природе ее существа, переживающего рождение, расцвет, старость и умирание, и одновременно утверждало ее особого свойства персонализм.

Именно в выдвижении на первый план личности и ее судьбы русский критик «Заката Европы» был склонен увидеть не только возможное оправдание «парадоксалиста» Шпенглера, бросившего дерзкий вызов современной науке своей «принципиально провозглашенной антинаучностью философского мышления», но и дать его труду довольно высокую оценку:

«Перед тем как обвинять Шпенглера в ненаучности и дилетантизме, — надлежит продумать следующее: для Шпенглера нет фактов вне связи с его новым внутренним опытом  Это новое шпенглеровское расположение не субъективно, но только персоналистично  Это значит, что  научные неверности шпенглеровской концепции должны быть поняты и оправданы в ней как гностически точные символы».