В своем противопоставлении русского феномена и Гёте — мертвенности рациональных формул бытия — Шпенглер был созвучен Г. Гессе, который, также следуя Гёте, в конечном итоге предпочел пусть устрашающий, но живой хаос мертвой формуле.

Именно через пантеизм Гёте, которого Шпенглер интуитивно связал с Платоном и Логосом, в немецком сознании намечалась связь русского миропонимания с западным феноменом философии жизни, опиравшуюся на переживание и интуицию — непременные составляющие русского оригинального мышления. Эта связь оказалась настолько глубинной, что порой

даже способствовала смягчению, почти снятию духовных противоречий между Россией и Германией, как их понимал, в частности, «славянофил от Пруссии» Шпенглер. В XX веке фаустовский дух все более устремляется к христианской душе, а сам образ Фауста приближается к образу Христа.

Эта тенденция заметно отразилась в пьесе Ф. Верфеля «Человек из зеркала» (1920), где герой фаустовского типа отказывается от деяния, преодолевает в себе эгоистические стремления и приходит к победе духовного начала, как бы «растворяясь во всеобщей любви». Так само фаустовское начало словно оказалось «растворенным» в русской христианской стихии.