Фаустовский импульс вызвал к жизни в русской литературе целую галерею образов «страдающего эгоиста» — от пушкинского Фауста, жалующегося «бесу» на скуку, до превратившегося в «мелкого беса» героя одноименного романа Федора Сологуба.

Еще И. Тургенев, называвший себя «заклятым гётеанцем» и также внесший свой вклад в изображение русских «лишних людей» с «фаустовскими» чертами, в своей ранней рецензии на перевод трагедии Гёте задал очень симптоматичный русский вопрос: как можно остаться, подобно Гёте, абсолютно, словно из «одного куска», цельной личностью и при этом, «не разрушаясь, даже не страдая, вынести в себе Мефистофеля»? В дальнейшем русском восприятии Мефистофель (Дьявол) часто воплощал в себе не только цинизм отвлеченного разума и мещанство практического жизнеустройства, но даже идентифицировался с самим Фаустом.

Знаменитое гётевское изречение «в начале было Дело» (Im Anfang war die Tat) — вызывало протест. «Я  выбираю не Деяние, а слово», — кратко обобщил своё мироощущение М. Волошин и далее объяснил свой выбор весьма примечательным образом: «Я слишком много думал, чтобы унизиться до действия».