Называя Достоевского апостолом прахристианства (Urchristen- tum — 2. 793), Шпенглер, подобно Гессе, вольно или невольно подчеркнул стихийный, на грани языческого, характер его веры, кстати, связанной у Гессе опять-таки с почитанием двуликого божества — демиурга, воплощавшего одновременно и добро и зло.

Тонкая интуиция Шпенглера обеспечивала глубинное соприкосновение его построений с самыми разными точками зрения, хотя уже на ином, мифологическом уровне.

Действительно, феномены Толстого и Достоевского становились в «Закате Европы» своего рода «гностически точными символами» двух «ликов» мифа о Russentum. Именно подчиняясь логике символа, Шпенглер, в отличие от Т. Манна, не увидел в Толстом проявления «реакционной медвежьей силы», но настаивал на его исключительном западничестве, революционности и социальной ангажированности.

Даже толстовский Христос, по Шпенглеру, «недоразумение»: говоря Христос, Толстой якобы подразумевал Маркса, ибо искал социальной справедливости на земле, как это обычно свойственно здравомыслящему европейцу.

По той же логике символа, «великий крестьянин» Толстой оказывается у Шпенглера, горожанином, а петербургский писатель Достоевский, как носитель исконно русского народного духа, наоборот, — крестьянином; ибо индивидуализм Толстого, его западная абсолютизация собственного Я противостояла, по Шпенглеру, русским понятиям крестьянской общины и соборности в произведениях Достоевского.