Это отвечало глубинной особенности немецкого духа, названной Н. Бердяевым в его книге 1918 года «Судьба России» «религией германизма». «Германец охотно признает, что в основе бытия лежит не разум, а бессознательное  Но через германца это бессознательное приходит в сознание, безумное бытие упраздняется и возникает бытие сознательное, бытие разумное, — писал русский мыслитель, добавляя, что признание хаотического в «изначаль

ном» сменяется при этом «требованием, чтобы все было организовано, дисциплинировано, оформлено, рационализировано».

В качестве стремления к рациональному осмыслению и «оформлению» русского хаоса, «религия германизма» несомненно присутствовала в «Закате Европы», хотя произведение Шпенглера можно было отвергнуть или принять только в целом, то есть в качестве мифа, ибо частная и конкретная критика нарушала его стройность, а то и норовила разрушить конструкцию в целом. По меткому замечанию Федора Степуна, гениальность Шпенглера была «жива» именно противоречиями его мысли.

Может быть, по этой причине Шпенглеру, как никому другому из его немецких современников, удалось довести до совершенства миф о Russentum, которому придавали цельность и мифологическую непогрешимость как будто уравновешивавшие друг друга два явления русского «хаоса» — Толстой и Достоевский.