И хотя Иванов в своих лекциях заявил, что Гёте так же боялся Диониса, как всего безмерного, он не мог не добавить: Гёте «берёг запас своих дионисийских сил от жизни для мгновений высшего духовного созерцания»6. Позднее Иванов, уже совсем в духе XX века, подчеркнет, что Гёте прозревает «шевелящийся хаос» бытия и потому «чтёт маску как аполлонийскую завесу божественной пощады».

Гёте и Новалис — именно в таком порядке Дмитрий Вячеславович назвал в одном из интервью имена немцев, оказавших особое духовное влияние на Иванова. Полагая, что немецкий романтизм «взлелеян в лоне Гёте», Иванов одновременно подчеркивал стремление самого Гёте быть «классиком». В беседах с М.С.

Альтманом он утверждал, что у йенских романтиков диониссийское начало «перешло грань», ушло в христианство, в то время как Гёте во всем признавал меру».

Дионисийство Гауптмана было несомненно связано и с «язычеством» Гёте. По мнению Гауптмана, Ницше, подобно Шопенгауэру, тоже не постиг дионисийской стихии, не познал «растворения» в ней собственного духа и плоти, не преодолел «принципа индивидуации».