Но если герой Гёте пришел сюда в стремлении укрепить позиции познающего человека, то пушкинский Фауст принес с собой лишь разочарование и скуку. Импульс пушкинского «Фауста» проявится в его Онегине, в образах других скучающих и страдающих русских «эгоистов»; собственно гётевский импульс обнаружится позднее, в 1840-е годы, когда своё прочное место в русских умах займет философская система Гегеля, которая зачастую будет изучаться именно по «Фаусту» Гёте.

У Пушкина, в его сцене о Фаусте, обнаруживается, конечно же, не только тема скуки, во многом связанная и со скептицизмом французского вольнодумства, но уже присутствуют зачатки многих иных, наиболее важных и органичных проблем русской мысли XIX и даже XX веков. Пушкинский Фауст словно претендует на некую сверхчеловеческую сущность, когда берет на себя «богово» дело — карать. «Всех утопить», — приказывает он Мефистофелю, увидев в море корабль. И это не только каприз скучающего эгоиста — ведь исходит он якобы из нравственного посыла: по утверждению Мефистофеля, на этом корабле «мерзавцев сотни три». Но это говорит Мефистофель, призванный искушать, в то время как «мерзавцев» там может оказаться не 300, а 250 или пусть даже все 299.

Но тогда возможно ли ценой даже одной невинной жизни оправдать подобный суд над ними?