«Так кончаются в XIX и XX веке искания человека новой истории», — заключил русский философ. В суждениях Бердяева слышатся отголоски проблем, занимавших русскую мысль XIX — начала XX веков при оценке образа Фауста, история которого обычно воспринималась как «автобиография» самого Гёте.

Можно привести достаточно доводов, опровергающих подобное понимание роли Гёте, но несомненно, что не только Бердяев, но и сам Шпенглер, определяя место немецкого гения в таком мировоззренческом контексте, руководствовался, по преимуществу, интуитивной логикой, узнаваемой и наиболее органичной именно для русской мысли. И действительно, русские мыслители словно почувствовали в звуке немецкой «философской симфонии» даже принадлежность к известному хоровому началу — важнейшему феномену в мировоззрении русского славянофильства.

Именно о нем, а не только о «славянофильствующем» времени рассуждали российские «шпенглеристы».

Указывая на близость концепции Шпенглера взглядам славянофилов, С. Франк заметил, что «всякая настоящая, проникающая вглубь интуиция никогда не бывает абсолютно оригинальным достижением одного ума.»

Здесь было подмечено и одно из важнейших противоречий Шпенглера, который любит духовную культуру Европы, но одновременно проповедует «вывернутое наизнанку славянофильство» и вообще «по-славянски судит о России».