Катастрофа, хаос, спровоцированный «взрывом формы», которая растворяется в стихии, становятся эпицентром миропонимания немецких экспрессионистов. Достоевский для них — человек, каким он был в первый день творения, «наг и свободен», ибо способен «взорвать форму». Своего рода «святой книгой» стало для экспрессионистов «Евангелие от Достоевского» — сборник цитат из его произведений, переведенный на немецкий язык К. Нётцелем. Обстоятельная и достаточно объективная биография Достоевского, изданная Нётцелем в 1925 году, уже базировалась на мифологизированной философской схеме: это была история человека, чуждого каких-либо условностей и предпосылок, который сам обладает «творящей» силой и олицетворяет безусловную спорность любых форм бытия.

Именно в сознании экспрессионистов, особенно после 1918 года, окончательно закрепляется восприятие Достоевского как мифа. И в первую очередь, это был миф о хаосе — точнее, о русском хаосе.

Косвенным доказательством этому может послужить негодование, охватившее немецкое общество после публикации в Германии воспоминаний жены и дочери Достоевского, из которых следовало, что среди предков русского гения были литовцы. Это, казалось бы, обыкновенное для многонациональной России обстоятельство вызвало у немцев столь

бурную реакцию отторжения, по всей вероятности потому, что нарушало цельность мифа и противоречило его интуитивной логике.