Но если для Гёте в Мефистофеле воплощалось люцеферовское начало, соединяющее свет и тьму, выступал древнегреческий деймон как одно из проявлений сил божественных, то для русской мысли это почти всегда дьявол, сатана, враг Бога и губитель человека.

Н. Лосский в статье «О природе сатанинской (По Достоевскому)» (1922) обращает особое внимание на следующие слова черта из его разговора с Иваном Карамазовым: «Мефистофель, явившись к Фаусту, засвидетельствовал о себе, что он хочет зла, а делает лишь добро. Ну, это как ему угодно, я же совершенно напротив.

Я, может быть, единственный человек во всей природе, который любит истину и искренне желает добра».

Отсюда Лосский делает важный вывод, что черт — двойник Ивана («сверхчеловека») желает занять место Бога, намереваясь создать свое царство — без Бога и помимо Бога6. Именно таково, по Достоевскому, вожделенное деяние русского беса, связанное с грехом и обманчивостью мыслей о благих намерениях, ибо «призрачный блеск добра —основная ложь диавольской природы»7.

Проблема взаимодействия мысли и деяния, слова и дела весьма важна для русской философии и литературы. Предпочтение слова и «мысли сердечной» (Логоса) делу и действию безусловно связано как с особенностями русской ментальности, так и с обусловленной ею спецификой восприятия немецкого фаустовского импульса.

Весьма характерными примерами этого предпочтения являются и знаменитые образы русской литературы: Обломов из романа Ивана Гончарова и Лаврецкий из «Дворянского гнезда» Тургенева.