Мы своего рода кельты; мы уступаем другим национальностям. Мы поглощаем в себе финнов, но нас поглощают немцы и итальянцы.

Из всех славянских держав стоит одна Россия, но как?».

Разумеется, Толстой не мог быть полностью объективным, делая подобные выводы, ибо, вне всякого сомнения, идеализировал и романтизировал домонгольский период русской истории. Отмечая это обстоятельство, Вл.

Соловьев, однако, признавал правоту Толстого в том, что «для нашего настоящего духовного исцеления и для наших будущих задач нужны нам, конечно, не монгольско-византийские предания московской эпохи, а развитие тех христианских и истинно-национальных начал, что как бы было обещано и предсказано светлыми явлениями Киевской Руси».

Утверждая это, Соловьев, по сути дела, признал за Толстым пророческий дар. Пророком провозгласил его позднее и И.А. Бунин, который в статье «Инония и Китеж» (1927) указал на чуждую России «монгольскую» сущность большевистской власти, рефреном цитируя несколько измененные толстовские строки из былины о Змее Тугарине: «Живи, наша русская Русь, / Татарской Руси нам не надо!»

По всей видимости, именно романтическое восприятие русских национальных истоков, как бы они ни были истолкованы, обусловили достаточно прочные, хотя и неровные отношения Толстого со славянофилами, которые также многое позаимствовали от немецких романтиков.