В его дневнике 1892 года читаем: «Мы все, хвала небесам, более язычники, нежели христиане. Мы каждый день подавляем в себе язычника, а он каждый день выходит на свободу».

И если записи такого рода, относящиеся к началу 1890-х годов, по- видимому вдохновлены Ницше хотя бы в том отношении, что язычник противопоставляется в них христианину как утверждение жизни, с одной стороны, и устремленность к смерти — с другой, то на рубеже веков Гауптман окончательно берёт сторону Гёте. Ницше не постигает Гёте как единство; Гёте воздействует на него лишь через частности внешнего мира, а не «изнутри», таково убеждение Гауптмана.

Гёте — вот «верховный пастор» всех немцев, — заключил он1.

Значительно позднее Т. Манн отмечал в душе Гауптмана «мифологическое сплетение  распятого на кресте и Диониса, гефсиманского страстотерпца и языческого жреца, подбирающего в сакральном танце свое платье».

Среди записок Гауптмана сохранился сделанный им рисунок, на котором рядом с христианским крестом изображен возбужденный фаллос, также повторяющий крест своими очертаниями.(Сравним «крест зла» как начало всякого возникновения и становления или образ «распятой лозы»).