Напряженность, которая ощущалась между внешне бесстрастным (как и подобает научному трактату!) изложением и самим пафосом шопенгауэрского учения, время от времени со страстью рвалась наружу, словно обличая «нечистую совесть природы перед духом».

Однако в мрачном пессимизме Шопенгауэра парадоксальным образом проглядывали интерес и даже сочувствие к конкретному человеку. «Вечно страдающее существо» — воля противостояло в восприятии современников Вл. Соловьева, «самодовольному» Мировому разуму4.

Кроме системной открытости и практического значения, которые были свойственны учению Шопенгауэра и которым он придавал особенное значение, новой и примечательной была его манера изложения. Она отличалась не только художественностью, но и обнаруживала своего рода лирическое присутствие автора.

Учение Шопенгауэра представляло собой не столько новую научную систему, сколько демонстрировало новый тип философствования, во многом предвосхитивший экзистенциальный. Соловьев, называвший свое учение вслед за Шеллингом философией всеединства, также не без основания считал его началом нового философствования.

Отвергая чисто логические построения, которые он считал бесперспективными, русский мыслитель придавал особенное значение нравственному и «положительному» (собственно жизненному) началам. Уже в 1890-е годы Соловьев достиг выводов, предопределивших почти весь «методологический инструментарий» немецкой феноменологии XX века.