Вместе с тем само немецкое понимание русского хаоса, якобы воплощенного Достоевским, включало в себя множество разнообразных и даже противоречивых представлений.

Хаос — это и болезнь как норма (ср. определение болезненного бы- тия у К. Ясперса), и стихия несчастья, позволяющая прозревать глубины бытия, это — иррационализация рационального и, наконец, смешение божественного и дьявольского начал, добра и зла. Последнее, впрочем, не считалось открытием Достоевского, но лишь новым измерением эпохи, на которое указал русский гений.

Достоевский — воплощенный хаос и «спаситель из хаоса»; новый Христос и зловещий разрушитель всякой веры; антипод Гёте и современный Фауст, постигший высшую «алхимию» души — говорить только истинную правду.

Однако наибольшую опасность для существования мифа о Достоевском представляло не столько это многообразие определений, сколько возникавшее ощущение, что Достоевский все-таки еще «не вся Россия», которая, особенно после Первой мировой войны и событий 1917 года все более казалась немцам двуликой. Сам Достоевский все чаще стал представляться в качестве истеричного «гения надрыва» и разорванного сознания, в котором зрела «трагическая предпосылка большевизма».