Обращенность Толстого к прошлому отмечал в 1923 году и Н. Бердяев, что не в последнюю очередь также было связано с его ощущением сумерек Европы, с «предсмертными мыслями Фауста».

«Достоевский был глашатаем совершающейся революции духа, он весь в огненной динамике духа, весь обращен к грядущему. Толстой никогда не был революционером духа, он — художник статический — устоявшегося быта, обращенный к прошлому, а не к будущему, в нем нет ничего пророческого. Достоевский пребывает в духовном и оттуда все узнает.

Толстой пребывает в душевно-телесном и потому не может  предвидеть последствий революционного процесса», — писал русский философ.

Весьма любопытное дополнение к этой теме можно найти у Вяч. Иванова, который видел в западничестве Толстого более англосаксонские или даже американские, нежели европейские тенденции, считая, что русскому гению требовалась «чистая почва», без традиций и пут прошлого.

По Шпенглеру, в личности Толстого с особой силой проявилась борьба русского сознания со своей кровной связью с Западом; неудачные попытки оборвать эту ненавистную связь якобы обусловливали ненависть к себе самому. Увидев в Толстом, в первую очередь, социалиста

и революционера, даже «отца большевизма») Шпенглер противопоставил ему «святого» Достоевского, для которого, по его мнению, не существовало различия между консервативным и революционным, ибо и то и другое оставалось чуждым — западным.