Именно в Фаусте она увидит не только «святого» мыслителя, но и революционера-социалиста, как это сделал Шпенглер, противопоставив Достоевского и Толстого. Уже в пьесе А. Луначарского «Фауст и город» (1918) появился образ Фауста-вождя, призванного народом к неограниченной власти в знак преклонения перед его мудростью и способностью к великим деяниям.

Произведение Луначарского словно предвосхитило множество не только литературных и философских, но и конкретноисторических, политических аллюзий. Именно в этом ключе будет рассматривать Фауста уже в начале 1930-х годов один из виднейших мыслителей советской России Н. Бухарин, который увидит в гётевском «Фаусте» апофеозу коллективного труда и возможность «слияния»

творящего индивидуума с обществом. Подобное толкование «Фауста» станет наиболее расхожим в советское время.

В целом же нельзя не заметить, что русское противополагание «фаустовского» разума и деяния — Логосу соответствовало шпенглеровскому противостоянию цивилизации и культуры. Шпенглер действительно давал повод говорить о наметившейся в «Закате Европы» противоречивой тенденции к преодолению рационализма, ощутимой, однако, более в области интуиций автора, нежели в самом ходе его рассуждений.