«Помимо русского языка, отношение к которому у него было совершенно особое, творческое, он лучше всего, пожалуй, знал немецкий, любил писать на нем прозу и стихи, чувствовал себя как-то по-братски связанным со многими немецкими поэтами, в первую очередь, с Новали- сом», — писал о Вяч. Иванове его сын Дмитрий Вячеславович.

Это важное замечание подтверждает ощущение глубокой причастности Иванова немецкой духовной культуре. Переводы «Духовных стихов» Новалиса — даже не столько переводы, сколько именно «переложения», причем почти конгениального соавтора. «Мистическое предание» немецкого романтизма, по словам В.М.

Жирмунского, было особенно важно для «учителя реалистического символизма», как ученый назвал Иванова в своей книге «Немецкий романтизм и современная мистика».

Второе (а по всей видимости, даже и первое!) немецкое имя для Иванова несомненно Гёте. Это не только известные лекции о Гёте, постоянные обращения к его текстам и идеям, но и некое личностное созвучие, которое бросалось в глаза современникам Иванова. «Человек гётевского склада», «Фауст нашего века» — говорили о нем.

Он переводил «Фауста» Гёте.

Если дерзнуть перейти здесь к Г. Гауптману, то переход этот, вероятно, возможен более через Гёте, нежели через Ницше, который, по известному замечанию Иванова, «вернул миру Диониса», но сам же «отсту

пился» от него.